По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

— А спи, желанный, спи, — отозвалась та. — У меня тулупчик там постелен.

— Вот я и пойду. — Он поднялся.

— Вы хоть поешьте сперва, — сказал Еремин.

— И есть я, солдат, не хочу. Ничего не хочу… — Он забрался на печь, повозился там и затих.

Я думал, что он уже заснул. Но несколько минут спустя капитан с досадой сказал, ни к кому не обращаясь:

— Ах ты, черт подери, как нескладно все вышло! — И, помолчав, совсем другим голосом, тихо, с тоской: — Между нами снега и снега… — Потом, немного погодя, позвал: — Интендант, вы женаты? — Не дождавшись моего ответа, горячо заговорил: — Вы знаете, я ведь только неделю назад узнал, что моя жена в Красном. Совершенно случайно — разговорился с одним солдатом из пополнения, он мне и рассказал.

— Красивая у вас, наверно, жена, товарищ капитан, — сказал Еремин.

— Красота, дорогой мой солдат, дело очень относительное, — отозвался капитан. — Человека душа красит. Но жена у меня действительно красивая. Чудесный она у меня, знаете ли, человек. Впрочем, ладно, я все-таки буду спать…

Хлебая горячую гороховую похлебку и дуя в ложку, Еремин говорил:

— Кабы не эта метель, может, товарищ капитан с семьей Новый год встречал, а тут такое дело… Человеку такое счастье от командования выпало, а природа, стерва, не дает. Я вам скажу, — он понизил голос, пугливо оглянулся на печь, — была бы у нас машина порожняя — свезли бы мы его! Очень охота мне на счастливых людей посмотреть.

— Всякое встречается.

— А уж уважили бы очень, — продолжал он, не обратив внимание на мои слова. — Человека уважить — хорошо. Это для меня самое первое дело. Я так понимаю, что у нас все с уважением друг к другу должны относиться.

Я удивленно смотрел на Еремина. Глаза у него разгорелись, что-то новое, радостное озарило его лицо, и оно даже помолодело от этого. «Человека душа красит», — вспомнил я слова капитана. Так вот как она украсила тебя, угрюмый, малоразговорчивый Еремин!

…А время приближалось к полуночи. Наступал Новый год. Я постелил себе на лавке возле стола. Еремин, погасив лампу, лег вдоль окон.

Я уже начинал засыпать, как вдруг Еремин, приподнявшись на локте, тревожно, шепотом, спросил:

— Слышите?

— Что? — тоже шепотом спросил я.

— Машина какая-то идет. — Он соскочил с лавки, накинул на плечи шинель: — Я пойду посмотрю, может, она с большака пробилась, на Красное пойдет, — и поспешно вышел из избы.

Я приподнял занавеску на окне, припал к холодному стеклу, стараясь рассмотреть, что происходит на улице.

Шум машины приближался. Только я никак не мог угадать, с какой стороны, и почувствовал, что начинаю волноваться. Мне, как и Еремину, очень хотелось, чтобы эта машина шла на Красное и захватила бы с собою капитана.

На улице вдруг посветлело, морозные узоры на окошке заискрились, и машина остановилась около нашей избы. Послышались голоса, заскрипели половицы в сенях, распахнулась дверь, потянуло холодом. Вошел Еремин, с ним еще кто-то.

— Да что толковать! Пустое, — разочарованно говорил Еремин. — К большаку никак не пробиться. Мы уже пробовали.

Я поднялся, зажег лампу.

— Вот, — сказал Еремин, — поговорите со старшим лейтенантом, если мне не верите.

Возле двери стояла женщина в офицерской шинели.

— Боже мой, как у вас тепло здесь! — восторженно сказала она и, сняв ушанку, подошла к столу. — Неужели мы должны будем здесь заночевать?

Она была невысока, большеротое лицо ее с покрасневшим от холода вздернутым носиком показалось мне энергичным, живым, хотя и не очень красивым. Однако что-то было в нем особенное, неповторимое, привлекающее к себе.

Я сказал, что Еремин говорит сущую правду. Лучше ехать обратно.

Она стала решительно расстегивать шинель.

— Будьте добры, — обратилась она к Еремину, — скажите моему шоферу, чтобы он тоже шел в избу. Мы никуда не поедем.

— Слушаюсь, — мрачно сказал Еремин и вышел.

— Который теперь час?

Я показал глазами на ходики. Было половина двенадцатого.

— Половина двенадцатого! — ужаснулась она. — И вы легли спать? Ведь Новый год!

— У нас, кроме сухарей и сала, ничего нет.

— Ну хорошо. Я угощу вас водкой. Ванюша, — сказала она своему шоферу, вошедшему вслед за Ереминым, — несите сюда нашу провизию, надо встретить Новый год. — Она укоризненно поглядела на меня: — Нельзя же так, в самом деле. Давайте знакомиться. Майор медицинской службы Андреева. Попросту — Лидия Владимировна.

Я назвал себя и пожал протянутую руку. Рука у нее была маленькая, мягкая, но сильная: рука хирурга.

Водки оказалось немного. Разлили по стаканам, которые Еремин, косясь на ситцевый полог, осторожно достал из хозяйской горки.

— Ну, товарищи, давайте выпьем, — проговорила Лидия Владимировна, поднимая стакан.

— За победу, — сказал я.

— За победу, — согласилась она, — и за наших близких.

В это время закашлял на печи капитан.

— Кто это? — спросила Лидия Владимировна, обернувшись.

— Капитан, — ответил Еремин.

— Что же вы его не разбудили?

— Стоит ли? Пусть спит, — сказал я. — Он очень устал.

— О, тогда пусть спит, — согласилась она и виновато добавила: — Я же не знала.

— Давайте выпьем и за него, — предложил я. — Завтра ему предстоит встретиться с женой.

— Скажите какой счастливый, — покачала головой Лидия Владимировна. — Даже интересно, какой счастливый. Дайте хоть взглянуть на него, — она поставила стакан на стол, подошла к печке и, взобравшись на лавку, осветила карманным фонариком спящего.

— Не будите его, — попросил я, видя, что она потянулась рукой к капитану. — Он очень устал.

Она помедлила немного, видно, что-то боролось в ней, потом спрыгнула с лавки и подошла к столу.

— И еще знаете за что выпьем? — Она обвела нас сияющими, ставшими вдруг как-то необыкновенно красивыми глазами. — За метель. За эту чудесную метель. Я просто влюблена в нее. Он очень устал… капитан Андреев? — она кивнула в сторону печки, лукаво сощурилась. — И все-таки его придется разбудить…

— Правильно! — воскликнул Еремин и кинулся будить капитана.

Командир батареи

Когда летом сорок третьего года на Орловско-Курской дуге происходило одно из величайших сражений, мы стояли в лесах и болотах Смоленщины и в сводках Совинформбюро сообщалось, что у нас ничего серьезного не происходит, только поиски разведчиков да ружейно-пулеметная и артиллерийская перестрелка. Складывалось такое впечатление, будто у нас в лесу очень тихо и спокойно, и мне порой становилось обидно, что про нас так пишут, потому что покоя-то мы как раз и не видели, особенно по ночам. Правда, когда начинало светать, на всем переднем крае сразу наступала тишина, кончались постоянные небольшие стычки с врагом и за фашистскими окопами в